главная  |  карта сайта   |  банковское дело   |  банковская система РФ   |  безопасность кредитования   |  лекции 
         Общие сведения
         Расчетно-кассовое обсл.
         Кредитование физ. лиц
         Кредитование юр.лиц
         Дополнительные услуги
         Пластиковые карты
         Создание банка
         Коэффициенты
         Формула Дюпона
         ФЗ- 115

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ЭКОНОМИКА РЕСУРСНОГО ПРОКЛЯТИЯ

Лекция профессора РЭШ Константина Сонина об экономической науке

 

часть 2

В результате в торгуемом секторе выпуск снижается, в неторгуемом секторе выпуск растет. Спрашивается: так ли это плохо?

Чем, плохо для экономики, что у нас в место одного сектора теперь больше производится в другом секторе?

Оказывается, это плохо. Потому что весь современный экономический рост связан с ростом производительности труда.
Рост производительности труда выше в торгуемом секторе.

Экстерналии - то, что производится внутри фирм и приносит какую-то пользу для других фирм - гораздо больше в
торгуемом секторе. Статически никакой проблемы не возникает.

Но если мы посмотрим на протяжении нескольких лет, то оказывается, что в результате экономика замедляется, потому что торгуемый сектор важнее.

Сейчас его модно называть инновационным сектором - имеется ввиду создание такой продукции,
которая конкурентно способна на международном рынке, соответственно, это торгуемый товар.

Вот я и рассказал, что такое голландская болезнь.
Голландская болезнь – это такое явление, которое состоит в подавлении торгуемого сектора за счет не торгуемого, когда повышаются цены на природные ресурсы.

Какие нужно сделать здесь замечания? Во-первых, описали это впервые в Голландии. Но, во-первых, она не голландская, во-вторых, не болезнь.
Не голландская, потом что, хотя это там появилось там впервые, это не проявилось. Не болезнь потому, что в Голландии ни каких долгосрочных последствий не наблюдалось.

В других странах описаны отдельные случаи долгосрочных последствий подобного явления. Норвегию часто приводят в качестве примера успешной победы над своим ресурсным проклятием. Но, если приглядеться, то оказывается что не все в Норвегии было весело.

В частности, за то время пока цены на нефть были высокими, доля экспорта в ВВП не изменилась, а доля нефтяного экспорта в структуре норвежского экспорта сильно выросла.

Можно сказать, что нефтяной сектор вытеснил более хороший, более инновационный торгуемый сектор.
При этом в Норвегии не произошло падения уровня жизни, не произошло никаких трагических последствий для демократии.

В той же Нигерии, например, бывает, что резкое падение цен на нефть приводит к военным переворотам.
В Норвегии это ничего не произошло, тем не менее, следы голландской болезни у них были.

Естественно теперь спросить про нашего больного. Есть ли следы голландской болезни в России? И ответ будет сложный. Оснований для опасений несколько. Во-первых, были годы, когда очень быстро росла реальная зарплата в некоторых секторах. Но если у нас зарплата растет быстрее, чем производительность труда, то это значит, что ресурсы перетекают не к самым производительным факторам, а по какой-то другой причине.

Есть работа, которая показывает то, как сильно были связаны изменения цен на нефть с удорожанием рубля относительно доллара.
То есть тот механизм, о котором я рассказывал по ходу объяснения голландской болезни, очень хорошо работал.

Есть и еще одно основание для опасений. Если мы посмотрим на график инвестиций в основной капитал российских компаний и среднюю цену на нефть, мы увидим,
что, даже если эти графики не в точности соответствуют друг другу, они страшно похожи.

Если мы подозреваем то, что экономика нашей страны в целом является ресурсозависимой, то этот график подсказывает, что должны быть какие-то опасения.
Казалось бы, проблемы должны возникать. Но, если мы посмотрим на то, что происходит с секторами экономики - того эффекта нет.
Резкого перетекания из торгового сектора в неторговый не происходит.

Далее можно сравнить структуру товарного экспорта в четырех переходных экономиках, (бывшие нефтяные социалистические страны – Россия, Казахстан, Азербайджан и
"прочие страны с переходной экономикой").

Что здесь видно? Страны, у которых не было нефти, у них хороший, торгуемый сектор все время рос. У двух других стран с нефтью (у Азербайджана и Казахстана) за годы высоких цен на нефть, начиная с 2000 года, заметно, что доля топлива в экспорте повышается, а доля торгуемого сектора и обрабатывающих производств снижается.

Если посмотреть на Россию, то можно заметить подобные слабые симптомы. Но нельзя сказать, что в период высоких цен на нефть наш высокотехнологический сектор был подавлен этими высокими ценами на нефть. То есть, он был подавлен, но в небольшой степени. У нас, можно сказать, голландская болезнь в легкой форме.

Можно посмотреть и на структуру ВВП России. Из нее видно, что между 2002 и 2008 годом никаких особенных изменений не произошло. Если бы была голландская болезнь в тяжелой форме, то у нас все связанное с нефтью, с добычей полезных ископаемых, должно было бы вырасти, а все что связано с промышленностью должно было бы сократиться. Ничего такого не наблюдается.

Для тех, кто хочет вникнуть глубже в эту проблему, полезно посмотреть статью Натальи Волчковой и Дэвида Тарра 2005 года, в которой очень аккуратно пересчитаны доли промышленности с учетом тайных (в смысле плохо-учитываемых) статистик и трансфертов из одной отрасли в другую. Там доля сырьевого сектора резко увеличивается, но подавление производства в торгуемом секторе все равно не наблюдается.

Суммируя то, что у нас было до этого момента (мы говорили про механизм голландской болезни, посмотрели, что происходит в России), можно сказать, что следы и симптомы видны,
но, если в это вникать глубже, то если это и было, то в легкой форме.

Это может происходить по разным причинам. Возможно, мы просто не заметили в России перетока из сектора в сектор из-за ограниченного интервала наблюдения.
Этого больного глубоко не изучали.

 

 

Еще одно объяснение (теоретическое), что у нас низкая мобильность факторов. В России, по сравнению с другими странами (даже аналогичного уровня развития), низкая мобильность факторов. Нам трудно переезжать из города в город. У нас с трудом перемещается капитал из отрасли в отрасль. Это лечит от голландской болезни.

По всей видимости, большую роль также играло то, что, как и в нашей аналогии, никакие уроки не проходят бесследно. То, что происходило в 70-е годы со странами, про которые я рассказывал, с нашей страной не происходило, потому что уроки были извлечены.

Мы привыкли, что если есть какие-то сверхдоходы, то их нужно сберегать. Сейчас в это трудно поверить, но большинство стран нефтяных экспортеров в 70-е годы за время
высоких цен на нефть не уменьшили свой долг (как наша страна за последние 8 лет), а все время его увеличивали.

Идея такая: когда вы становитесь богаче, вы, во-первых, живете роскошнее, а, кроме того, у вас появляется мысль, что хорошая жизнь будет продолжаться долго.
Соответственно, вы занимаете, поскольку верите, что будете производить так же много.

Иными словами, вы верите, что цены на нефть будут такими же высокими, поэтому вы занимаете, рассчитывая отдать с этих будущих нефтедолларов.
Как сказал мексиканский президент Лопес Портильо в 1979 году: "Наша единственная проблема – это изобилие".

В последние десятилетия все было гораздо лучше. Страны создавали стабилизационные фонды. В России это отчасти помогало временно влиять на курс рубля:
когда правительство откладывает получаемые доллары, то тогда не так быстро меняется обменный курс.

Кроме того, страны выплачивали долги. Наша страна оказалась пионером в плане выплаты долгов. Благодаря этому, к моменту, когда начался мировой финансовый кризис, мы подошли не только с большими валютными резервами, но и с самым низким долгом из развитых и развивающихся стран. С самым низким долгом из стран, у которых был долг.

Во всяком случае, было выучено большое количество уроков.

Допустим, мы ищем более серьезное объяснение того, почему так произошло. Почему, оказывается, что в стране могут быть природные ресурсы, а заканчивается это плохо.
Нужно смотреть глубже макроэкономической политики. В конце концов, любая макроэкономическая политика – это выбор.

Если министр финансов, президент делает какой-то сознательный выбор, если граждане выбирают какого-то плохого президента или назначен плохой министр финансов, это тоже следствие чего-то. Например, что в стране не очень удачная избирательная система или в стране неудачная система формирования власти. Соответственно, внимание экономистов во втором поколении изучения"ресурсного проклятья" обратилось, прежде всего, на институты.

Большая теория выглядит примерно так: политики, которые находятся у власти, заинтересованы в том, чтобы извлекать из своей власти ренту.
Для тех, кто учился экономике (микроэкономике) это должно быть привычным.

Дело даже не в том, что они хотят получать какие-то деньги от новых источников. Но они хотят поменьше работать, потому что всегда делать что-то хорошее в политике (бороться с коррупцией, строить дороги, делать реформу образования) - всегда требует больших усилий.

Просто этого не делать (просто расслабляться) - это всегда лучше. Что-то хорошее получается, только если я что-то делаю.
Но мне бы, без прочих соображений, лучше было бы вообще этого не делать.

Если бы весь мир остался точно такой же, то моя власть нисколько бы не пошатнулась, моя популярность нисколько бы не изменилась, то я лучше бы не проводил реформы –
предполагают экономисты. По-моему, предполагают очень естественно.

Хорошие политические системы работают так, что они обеспечивают политикам хорошие стимулы очень сильно работать.
Идеальная политическая система, она работала бы так: из политика выжимается абсолютный максимум усилий.

Население следит за ним круглые сутки, и если он на секунду отвлекается, если он на секунду отходит в сторону (я не говорю про то, что он ворует, если он просто даже какие-то свои минуты не посвящает упорному труду на условное благо нации), то тогда его сменяют на следующего. Выжимают максимум усилий. В этом нет ничего пионерского.

Например, если я – владелец фирмы, то я вполне естественно ожидаю от своих сотрудников, от менеджеров фирмы, что они будут работать изо всех сил.
По идее, в таком же отношении находятся население страны и политик, который в этот момент находится у власти. Хорошо было бы выжимать из него максимум.

Но тот политик, у которого есть доступ к нефти (даже если он остается вечно честным), может этим пользоваться, чтобы успокаивать население.
Представьте (все, о чем рассуждают экономисты - это большие упрощения), что население устраивает бунт только в случае, если в стране начинаются голод и мор.

Если у меня есть нефть, то я на вырученные от продажи нефти средства покупаю какой-нибудь импорт, даю населению. Оно не умирает с голоду и его не волнует, что происходит со мной.
А я, может, часть денег трачу на телевидение и могу летнюю Олимпиаду провести за Северным полярным кругом.

Если у меня нет нефти, то приходится крутиться гораздо сильнее. Может быть, я, вместо того чтобы сильнее крутиться, все свои небольшие сбережения потрачу на то, чтобы устроить какой-нибудь террор. Или чтобы защищать свой дворец (это страшное упрощение). Но вообще-то, в средней ситуации, если у меня есть дополнительные ресурсы, мне можно прилагать меньше усилий.

Возьмем страну, в которой были хорошие институты власти. Они заставляли политика работать, заставляли все время о чем-то заботиться, заставляли не воровать.
В этот же момент у него появляются какой-то внешний ресурс.

Цены на нефть повысились, у него вдруг появились дополнительные доходы. Не обязательно даже выросли цены на нефть. Может быть, какой-то другой дополнительный доход.
Это может быть международная гуманитарная помощь.

У меня появляется сразу два стимула. Во-первых, я могу теперь поменьше работать, а во-вторых, можно, пользуясь спокойствием населения, незаинтересованностью в том,
чтобы я крутился как белка в колесе, попробовать разрушить само колесо.

То есть в интересах политиков, оказывается, разрушать те институты, которые создают для него хорошие стимулы.
Если население спокойно, то, может быть, мы потихоньку отменим выборы? Это я про Венесуэлу говорю.

Если возвращаться от экономической науки к публицистике, Венесуэла не такой уж плохой пример.
Мне кажется, что последние семь или восемь лет она служила некоторой границей в экономической политике для того, что происходило у нас.

Президент Путин посмотрит, что делает президент Чавес, ужаснется, и останавливается за три шага до того, что делает президент Чавес.
В каком-то смысле, это был для нас большой подарок.

Но, в принципе, человек, который смотрит на Россию издалека (с учетом этой теории), он скажет, что конечно в России это наблюдалось (разрушение институтов).

Проблема с институтами состоит в том, что за них трудно ухватиться. Каким образом мы можем измерить качество выборов? В редчайших случаях мы можем указать на то,
что выборы были совершенно нечестными.

В редчайших случаях можно найти абсолютные доказательства чего-то. Что можно сделать? У нас есть какое-то ощущение.
Мы можем сказать:"да", выборы стали не такими конкурентными, как были раньше. Но ухватить это трудно.

Экономисты могут, как это делают врачи, собрав консилиум, спросить экспертов-экономистов.
Каждый эксперт поставит по шкале от одного до десяти оценку уровня демократии в некой стране.

Ну, мы считаем, что даже если один эксперт какой-то ангажированный, но если мы возьмем 500 экспертов и если возьмем по ним среднее, то их ангажированность
в среднем исчезнет, и оценка будет не смещенной. Но вот за это все ухватиться трудно.

Я хотел бы рассказать небольшой кусочек из нашей собственной работы с Сергеем Гуриевым и Георгием Егоровым.

Про один конкретный институт – свобода прессы.
Кто-то склонен, чтобы согласиться рассказать, чем в принципе занимаются экономисты, когда говорят про новое поколение "ресурсного проклятья".

Значит, первая вещь про свободу прессы, которая приходит в голову всем. Правда ли, что свобода прессы – это то же самое, что и демократия? Это абсолютно неправда.

Вот оценка демократии в разных странах. Если посмотреть на свободу прессы, то видно, что есть корреляция: что чем меньше демократии, тем меньше свободы прессы. Но, в то же время видно, что разброс - огромный, есть страны, в которых полная диктатура и несвободная пресса. И, вот, страна Уганда, в которой одновременно военная диктатура и при этом свободная пресса.

Есть страны, вроде Турции, в которой страшно конкурентная демократия. На выборах ожесточенно спорят политические противники, кто сколько проголосует, тот и выигрывает.
Оппозиция сменяет правящую партию, и обратно. При этом на прессу огромное количество ограничений – и законодательных, и фактических.

Кто-то может сказать:"Отлично, вы сейчас измерите влияние цен на нефть и наличие запасов нефти на средства массовой информации? Чем это нам вообще поможет?
Разве средства массовой информации имеют какое-то отношение к экономике?"

Во-первых, я уже сказал, что в этой работе мы говорили про средства массовой информации потому, что это тот институт, за который можно ухватиться.
Он меняется относительно быстро. Например, если мы говорим про качество судов, это во многом характеристика стран, это меняется медленно, это меняется за десятилетия.

Если мы посмотрим на оценки разовых изменений эффективности государственного управления и свободы прессы, то увидим, что взаимозависимость между эффективностью государственного управления в стране и свободой прессы гораздо выше в странах со свободой прессы и демократией.

То же самое относится к контролю коррупции. Чем выше свобода прессы, тем выше контроль коррупции. То есть свобода прессы – это такой маленький специфический институт,
который имеет огромную роль для экономического развития.

В каком-то смысле это очень хороший объект для изучения. Повторяю, он меняется год от года, а мы можем наблюдать изменения.
У нас изменились цены на нефть, можем посмотреть, что стало с этим институтом. С другой стороны, он все-таки играет какую-то экономическую роль.

Почему СМИ как-то связаны с нефтью? Я выше рассказал теорию"второго поколения" (институциональную экономику"ресурсного проклятья").

Все дело в том, что наличие дополнительных ресурсов позволяет политиками бороться с теми институтами, которые создают для них хорошие стимулы, заставляют крутиться как белка в колесе.

Средства массовой информации могут участвовать в государственном управлении следующим образом (каждый раз оправдываюсь, когда речь идет про какую-то специфическую работу:
мы стилизуем факты, придумываем маленькую модель) Вот эта маленькая теория здесь выглядит так, что у нас есть какой-то политик.

Для простоты предположим, что он сам все решает в этой стране. У него есть какие-то подчиненные, есть какие-то СМИ. Ему нужно, чтобы эти подчиненные работали хорошо, ему нужно, чтоб они прилагали усилия. Он, может быть, выбирает правильные проекты, но ему нужно сделать так, чтобы эти проекты не были разворованы, чтобы все было сделано компетентно.

Каким образом, он может за ними следить?

Если в этой стране есть свободная пресса, он может следить по публикациям в прессе, что пишут об этих чиновниках. Кажется, что эта история прямо высосана из пальца прямо до невозможности. Тем не менее, она не высосана из пальца, а взята из жизни. Таким образом, например, китайское правительство следило за тем как чиновники, губернаторы провинции боролись с эпидемией свиного гриппа.

Китайским газетам было запрещено писать об эпидемии свиного гриппа, но The Wall Street Journal и The New York Times не было запрещено писать. Китайское руководство по публикациям следило за тем, что происходит у них в провинциях. Это создавало некоторые дополнительные стимулы губернаторам этих провинций. Потому что, конечно, если чиновники знали, что за ними следят, даже через The Wall Street Journal, то начинали лучше работать.

Теперь - нефть. Если у нашего политика нет нефти, то ему нужно чтобы подчиненные работали хорошо. Ему нужно чтобы была какая-то информация о том, что они делают. И тогда, если он может влиять на свободу прессы, он, во всяком случае, ее не полностью подавляет.

Если у него есть дополнительные доходы, то ему эта свобода прессы не особенно нужна. Потому что ему усилия чиновников не особенно нужны.
А пусть чиновники все разворовывают. Граждане спокойны, потому что получают какую-то часть дохода от нефти.

Соответственно наличие нефтяных доходов, оно искажает стимулы политика и ему позволяют, как я сказал, бороться с институтом, который был бы не нужен, если бы нефти не было.

Конечно, эта история страшно стилизованная, но если мы посмотрим, например, на"азиатских тигров" (вот то, что происходило в Азии во многих диктаторских режимах во второй
половине ХХ века), то там были как раз такие, довольно специфические, режимы. Которые с одной стороны были абсолютно неподотчетны населению.

Их никто не избирал. В Южной Корее вообще были Генералы. В тоже время, многие из них совершенно не пытались подавить свободу слова.
В Южной Корее, например, были даже свободные выборы в ничего не решающий парламент.

Хотя это парламент ничего не решал, тот факт, что от него были свободные выборы, позволял диктатору получать некоторую информацию о том насколько успешно проходит его
политика, и также, возможно, опираться на результаты выборов, когда он назначал подчиненных.

Поэтому, возможно, ключевой разницей между"азиатскими тиграми" и странами, которые поступили к нам с диагнозом "ресурсное проклятие" (которые растратили свои огромные дополнительные бонусы на воды стагнации), в том, что у правителей одних стран не было возможности ничего не делать, а у других была возможность ничего не делать.

То, что я вам рассказывал - теория, в нашей работе большая часть занимает эмпирика. И, действительно, оказывается, что есть большая связь между наличием нефтяных резервов
(особенно в те годы, когда цены на нефть высокие) и свободой прессы.

Вот эта зависимость, которую я рассказал теоретически и предположил гипотетически, она в данных проявляется. Если мы смотрим при прочих равных (учитываем, что страны различаются по уровню демократии, что страны различаются по своим экономическим показателям, что страны различаются по своей континентальной принадлежности, по своим религиям) все равно оказывается, что есть такая закономерность.

далее - часть 3

назад - часть 1 ;

 

 

© 2012